Я невольно становлюсь свидетелем соседских спектаклей. Я сижу частенько в наушниках или берушах, но это не всегда спасает.

И вот, вроде они познакомились не так давно. Они играли в любезность и веселье в первых один-два вечера. Затем она заревела белугой на целых полдня. Он молчал. Затем взял дрель и начал сверлить. Вчера она слушала песню про чёрные глаза Адамира Мугу и радостно подпевала — упивается своей властью. Сегодня она продолжает его сверлить, и ремонт продолжается. В комнате часто работает пылесос и шаркает по полу швабра. Гремит приёмник. Что-то кричит она. Матом. Падают предметы. Что-то грохает в стену.

И я вот это уже всё слышу где-то больше недели — может даже две. Но ни разу не слышал, как бы они страстно поебались ночью. Хотя бы ночью! Хотя бы поебались!

Может это просто разнорабочий с проживанием? Сейчас так делают?

Когда я сходился со свей будущей женой мы только орали и ебались, а соседи сначала достаточно долго терпели — потом вызывали ментов. Потом жена получила гарантии, расслабилась, и мы уже не орали — только ебались.

И первая и вторая ситуация — две иллюстрации одного и того же. Старайтесь их не повторять! Ментов вызывайте сразу!

Счастье любит тишину, но поебаться тоже можно.

Практически первое мое настоящее знакомство с творчеством Мартина Скорцезе. Остановка номер четыре в моём марафоне на сотню. Сама история — совершенно не моя. Более того, она мне неприятна. Человек возвращается с войны, не находит себе места в мирной жизни и живёт по собственной жёсткой системе ценностей. Он сам решает, кто прав, кто виноват и кого следует устранить, — и довольно быстро переходит от убеждений к насилию. Но я далеко не сразу поняла отчего же траектория кажется настолько знакомой. Лишь когда на экране начала разыгрываться сцена с оружием меня наконец осенило: так это же «Брат», снятый на тридцать лет раньше.

И начала надеяться, что ошиблась. Ну нет, только не туда. Давайте всё-таки это окажется другое кино!

Когда за первые десять-пятнадцать минут я немного узнала Трэвиса, он успел стать мне неприятен. И дело не только в том, что я рано распознала знакомую траекторию. Трэвис раздражает меня не просто своими убеждениями, а тем, как он с ними обращается. Он не пытается понять другого человека, не слышит возражений и не допускает, что сам может быть неправ. Даже когда женщина объясняет ему, почему ей было неприятно на свидании, он словно не воспринимает её слова. А позднее, пытаясь извиниться, произносит правильные слова, но, кажется, так и не понимает, за что извиняется.

Меня отталкивает не незнание чужих границ само по себе. Не знать можно многое. Но если человек не желает услышать объяснение и пересмотреть собственную позицию, незнание превращается в нечто совсем другое.

И чем дальше, тем страшнее становится наблюдать, как собственная уверенность Трэвиса в своей правоте ведёт его к насилию. Когда он берёт на себя право решать, как должна жить девочка, а затем переходит к убийствам, мне уже категорически не хочется на всё это смотреть.

И я поймала себя на мысли: а зачем я, собственно, продолжаю за ним наблюдать?. Но я продолжаю.... потому что от фильма невозможно оторваться, даже тогда, когда он уже успел стать физически неприятен. А захватывать зрителя он вовсе не стесняется. Когда в начале над Нью-Йорком поднимается туман, а камера начинает вести нас за собой, я уже смотрю не отрываясь. Что именно меня захватило — монтаж, движение камеры, само изображение? Пока не знаю. Но ощущение было почти гипнотическим.

А потом происходит самое странное. Трэвиса объявляют героем. Он не оказывается за решёткой, возвращается к работе и, кажется, может продолжать жить как прежде.

Когда экран погас сил хватило лишь на то, чтобы недоуменно хмыкнуть. А на следующий день задумалась: как же такое стало возможным? Человек убил других людей не на войне, а потому, что сам решил, что они плохие. Он сам выбрал цели, сам вынес приговор и сам привёл его в исполнение. И общество признало его героем.

Но что это говорит о самом Трэвисе? Стал ли он другим после всего произошедшего? Или этот эпизод просто закончился, и дальше он будет жить так же, как прежде? Фильм не даёт ответа. Мы видим лишь небольшой отрезок его жизни и не знаем, что будет дальше.

Может быть, именно поэтому финал не отпускает меня. Если бы история закончилась наказанием Трэвиса, всё было бы гораздо проще: преступление, возмездие, точка. Но фильм оставляет меня с вопросами, на которые я не могу ответить однозначно. И общественное признание героя тоже ничего окончательно не решает.

Я впервые поймала себя на том, что после финала просто сижу перед пустым экраном и перевариваю увиденное. Не потому, что не поняла, что произошло. Наоборот: события вполне ясны. Но мне нужно было время, чтобы разобраться в собственной реакции на них.

История мне неприятна, поступки героя вызывают вопросы, а предложенное разрешение событий не даёт мне покоя.

История — не моя. А кино моё.